Автор книги "Швейцария в деталях. История, политика, экономика, культура"
Почему в медиа всё чаще пишут по-русски так, как будто русский язык уже не родной, а просто одна из настроек интерфейса
Русский язык сегодня портят не только пропаганда, канцелярит и бедный словарь. Его ещё и массово размывают две практики, которые многим кажутся техническими мелочами, а на деле меняют саму ткань фразы.
- Первая — письмо под влиянием соцсетей, когда скорость важнее точности и когда автор не строит предложение, а как можно быстрее выбрасывает в ленту словесный полуфабрикат.
- Вторая — нежелание редактировать машинные переводы, чаще всего с английского, хотя не только. В таких текстах английские слова просто заменяют русскими, а чужой синтаксис, чужая сочетаемость смыслов и общая чужая логика остаются на месте.
В результате возникает новый массовый подвид дурного русского языка. Фраза вроде бы состоит из русских слов, но по-русски она и движется, и не движется. В ней виснут субъекты, ломаются связи, исчезает нормальная причинность, вместо действия приходят пустые существительные и готовые новостные оболочки-формулы. Особенно заметно это в новостях, культурной журналистике, переводных текстах и соцсетевом письме. Язык начинает не мыслить, а просто механически переносить содержание из одной языковой системы в другую. Ниже я разбираю несколько примеров, взятых из реальных статей и постов.
«Мужчина» и «девушка» как мусор, остающийся после перевода
Первый признак поломки языка прост: текст звучит так, будто его сначала придумали по-английски или по-немецки, а потом просто переложили русскими словами. И именно это сегодня всё чаще выдают за норму. Одна из самых характерных черт такого «прогрессивного языка» — механический перенос в русский слов, которые в исходном тексте лишь заполняют позицию субъекта, но в русском начинают нести ненужный, грубый и часто ложный смысловой акцент. Так появляются бесконечные «мужчины» и «девушки».
Фраза вроде «Криминальный триллер Клебера Мендонса Фильо рассказывает о школьном учителе Марсело, живущем в Бразилии в 1977 году. Мужчина скрывается от правительственных спецслужб и пытается разобраться в прошлом своей матери» формально понятна, но по-русски она собрана плохо. В немецком Mann здесь может быть просто обозначением персонажа. В русском же слово «мужчина» всегда что-то дополнительно навязывает: перед нами взрослый человек мужского пола. Если этот акцент здесь не нужен ни системно, ни содержательно, слово превращается в мусор. Нормально было бы сказать: «Марсело скрывается от спецслужб», «герой скрывается», «он скрывается». Кстати, и сочетание «криминальный триллер» здесь само по себе сомнительно. «Криминальный» значит «преступный», а триллеры не люди, преступлений они не совершают. Почему в этой ситуации плох «детективный роман» или просто «триллер»? Потому что менее модно? Вряд ли.
То же самое со словом «девушка». В плохих медийных текстах оно работает как такая же ленивая затычка, как «мужчина». «Швейцарская девушка оказалась в крайне неприятной ситуации из-за приобретения в онлайн-магазине игрушечного водяного пистолета». Это плохая фраза сразу по нескольким причинам. Во-первых, слово «девушка» здесь ничего не объясняет: для новости важен не пол, а процессуальный или бытовой статус человека — покупательница, жительница Швейцарии, женщина, против которой возбудили дело, или просто имя. Во-вторых, вместо факта читателю сначала подсовывают некую «крайне неприятную ситуацию». В результате русский язык снова называет человека не по роли и не по действию, а по случайной внешней метке.
Ещё хуже, когда слово «мужчины» начинает работать как универсальный перевод слова people. Заголовок «Мужчины тоже плачут? Зачем нужны мужские круги и что в них обсуждают?» ещё можно представить как сознательный публицистический ход. Но в массе текстов «мужчины» появляются просто потому, что переводчик не различает пол и функцию. Не говоря уже о том, что разница между «кругом» и «кружком» тут начисто утрачена. Это не вкусовщина и не стилистическая придирка. Это базовое различие между словом, которое что-то обозначает, и словом, которое механически переносит в русский чужую систему обозначений.
Английский синтаксис под русскими словами
Вторая большая беда — английский порядок смыслов. Русская фраза всё чаще строится так, будто её сначала придумали по-английски, а потом переложили русскими словами. «190 стран без визы можно посетить имея швейцарский паспорт» — типичный пример. Здесь ломается не только пунктуация. Ломается сам способ организации информации. Начнём с того, что в русском лучше не начинать предложение с цифр или латиницы, если это не заголовок и если без этого можно обойтись. Далее. Русское предложение требует либо назвать субъект действия, либо ясно задать условие: «Со швейцарским паспортом можно без визы посетить 190 стран» или «Владельцы швейцарского паспорта могут без визы посещать 190 стран».
То же в формуле: «На экраны вышел фильм о Мелании Трамп за 75 млн долларов». Русский читатель сразу считывает комический смысл: будто бы это фильм о том, что Мелания Трамп стоит 75 миллионов. Здесь рядом механически поставлены два обстоятельства, которые в русском нужно разводить: «В прокат вышел фильм о Мелании Трамп. Его бюджет составил 75 миллионов долларов».
Или: «Рост числа экспатов в Швейцарии замедлился в 2025 году на фоне снижения иммиграции». Во-первых, «рост» — слово-паразит, которым обозначают буквально любой процесс. Слово «экспаты» тоже сомнительно, но допустим. Однако выражение «на фоне» снова работает как словесная затычка, став ещё одним словом-паразитом. Если сокращение иммиграции было причиной, это надо назвать. Если это параллельный процесс, надо показать параллельность. Формула «на фоне» в большинстве таких случаев не объясняет ничего.
Новости-глаголы, которые убивают фразу
Отдельный класс языкового мусора — так называемые новости-глаголы, имитирующие объективность, но на деле убивающие действие, да ещё и в сочетании с английским синтаксисом поставленные в конец предложения как финальный хвост: «передает Bloomberg», «следует из опроса», «обратил внимание такой-то канал», «зарегистрировала нападения», «сообщили о подозрениях», «привела к проблемам». Возникает впечатление — и, скорее всего, так оно и есть, — что автор пишет, нанизывая одну информацию на другую, а потом, спохватившись, привинчивает к фразе источник.
Например: «Alphabet, Amazon, Microsoft и Meta прогнозируют капитальные затраты в размере около $650 млрд в 2026 году на фоне обострения ИИ-гонки, передает Bloomberg». Здесь плохо почти всё. Предложение начинается с латиницы, хотя это не заголовок. Не указано, что такое Alphabet: компания, холдинг? «Прогнозируют капитальные затраты» — калька с corporate English. «На фоне» — универсальный словесный пластырь. «Передает Bloomberg» — хвост, пришитый в конце. А между тем надо было сначала назвать действие и тех, кто его производит: компании собираются потратить, намерены вложить, планируют направить. Потом уже можно назвать источник. Живая фраза звучит так: «Компании Alphabet, Amazon, Microsoft и Meta собираются в 2026 году вложить в развитие инфраструктуры искусственного интеллекта около 650 миллиардов долларов. Об этом пишет Bloomberg». Или: «Как пишет Bloomberg, компании Alphabet, Amazon, Microsoft и Meta собираются в 2026 году вложить в развитие инфраструктуры искусственного интеллекта около 650 миллиардов долларов». И без всякого «обострения гонки».
То же с формулой: «Позиция управляющих фондами по доллару стала самой негативной за последние 14 лет, следует из опроса Bank of America, итоги которого приводит FT». Здесь редактор уже не пишет, а обслуживает цепочку источников и ссылок. Это языковая лень. Куда лучше: «Управляющие фондами ещё никогда за последние 14 лет не были так пессимистично настроены по отношению к доллару. Это показал опрос Bank of America, о котором пишет Financial Times».
Ложные существительные и пустые ярлыки
Один из самых тяжёлых симптомов болезни — фразы, где действие уже исчезло, а на его месте осталась пустая оболочка со следами калькирования с английского: «противоречивая компания», «драматичная история», «под атакой», «текущий президент», «военные». «Противоречивая компания» — что это значит? Компания с сомнительной репутацией? Компания, деятельность которой вызывает политические споры? Фирма, вокруг которой идут судебные разбирательства? Пока это не распаковано, перед нами не характеристика, а ленивый ярлык.
То же с «драматичной историей». Если история драматична, надо показать, в чём драма: резкий перелом, риск, потеря, конфликт, неожиданное спасение. Иначе автор просто требует от читателя заранее испытать эмоцию. Слово «военные» тоже всё чаще используют как короткую и якобы удобную замену слову «военнослужащие». Но короче здесь значит хуже. «Военные» — понятие более широкое и расплывчатое. Оно может обозначать не только людей, проходящих службу, но и военную среду вообще, социальный слой, мир людей в погонах в противопоставлении штатским или госслужащим. «Военнослужащие» — уже и точнее: это именно те, кто состоит на военной службе. Когда журналист не различает «военных» как общее обозначение социальной среды и «военнослужащих» как точный статус, он выбирает не живой русский, а ленивую редукцию. Фраза становится короче, но смысл — заметно хуже. Это тот же самый механизм смысловой расплывчатости: слово вроде бы понятное, но при ближайшем рассмотрении оно обозначает не то, что автор на самом деле хотел сказать.
Мой любимый пример — слово «офицеры». Во множестве новостей оно возникает не потому, что речь действительно идёт об офицерах в русском смысле, а потому, что переводчик механически переносит в русский английское officers. Между тем officer в английском — многозначное слово. Это могут быть полицейские, представители ведомства, дежурные, оперативники, иные должностные лица. Русское «офицеры» — слово гораздо уже и жёстче по смыслу. Оно отсылает либо к армии, либо к полицейской иерархии во вполне конкретном значении. Поэтому фраза «Когда офицеры наконец прибыли, они предположили худшее» в переводной новости почти всегда означает не офицеров, а просто полицейских или представителей власти. Это один из самых простых тестов на то, слышит ли человек английскую лексическую сетку под русскими словами. Поэтому англоязычное «Officer, please help!» на русский переводится как «Полицейский, помогите!» или «Гражданин начальник!» — в зависимости от контекста, — но точно не «Офицер, помогите!».
Юридический и административный суррогат
Машинный перевод особенно быстро разрушает русский там, где нужен точный юридический, административный или институциональный язык. «Экс-министру энергетики Украины сообщили о подозрениях» — это прямая калька с чужого медийно-юридического шаблона. По-русски так писать нельзя. Подозрения не «сообщают». Человеку предъявляют обвинение, его уведомляют о процессуальном статусе — в зависимости от правовой системы и точного значения. Если этого не сделать, текст превращается в болото.
То же в формуле: «С момента запуска в октябре 2025 года она помогла отказать во въезде 6 400 иностранцам». «Помогла отказать» — это не русский язык. Система могла помочь выявить нарушителей, ускорить проверки, усилить пограничный контроль, после чего 6 400 иностранцам отказали во въезде. Но в исходной конструкции причинная цепочка развалена.
«Прецедент назначен на завтра» — вообще почти карикатура. Назначить можно заседание, слушание, рассмотрение дела. Прецедент не назначают. Он возникает как следствие решения, практики или случая. К этой же группе относится и «заключить партнёрство». Партнёрство не заключают. Заключают договор. О партнёрстве договариваются, его оформляют, создают, запускают, начинают сотрудничество.
Ложная объективность и туман вместо факта
Ещё один важный блок — фразы, где конкретная материальная реальность заменена туманным абстрактным словом. «Ситуация уже привела к серьёзным перебоям в инфраструктуре». Во-первых, «ситуация» почти всегда плохой субъект. Она ничего не делает, просто существует, как облако инертного газа. Во-вторых, «перебои в инфраструктуре» — это туман. Перебои с чем? В электроснабжении, в железнодорожном движении, в мобильной связи, в подаче воды? Пока это не названо, перед нами не сообщение, а дымовая завеса.
То же и в предложении: «Очередная массированная атака РФ, нацеленная на объекты энергетики Украины, привела к проблемам с питанием на украинских атомных электростанциях». Начнём с этого самого бюрократического «РФ», пришедшего из мидовских справок. Ему не место в журналистских текстах. Кроме того, это классический сбой смысла: слово «питание» без уточнения звучит почти как бытовая зарисовка. Там что, сорвался ужин? Но речь идёт о внешнем электроснабжении, подаче электроэнергии, энергопитании систем. Иначе русский текст начинает звучать так, будто речь идёт о столовой. То же с формулой «под атакой». Это уже не описание, а готовая калька с английского.
Кто на ком стоял?
Есть и другая, очень распространённая ошибка: показатель начинает выглядеть как предмет, который где-то стоял на полке с некоей датой, а потом вдруг с этой полки упал. Именно так устроена плохая формула: «Уровень воды в Балтийском море упал до минимума с 1886 года». Формально она понятна, но внутренняя логика у неё кривая. Будто бы существовал год 1886, на нём стоял, как ваза, некий уровень, а потом он с этого года упал. Но чаще всего автор хочет сказать совсем другое: наблюдения не фиксировали такого низкого уровня воды, как сейчас, начиная с 1886 года.
По-русски это и надо формулировать именно так, потратив дополнительные ресурсы — временные и умственные. Тот же дефект слышен и в десятках других новостей про рекорды, минимумы и максимумы. Показатель перестаёт быть процессом или состоянием и превращается в предмет, который куда-то дошёл, упал, вышел или достиг чего-то в дурном бюрократическом смысле. Это опять же следствие небрежной, неосмысленной сборки фразы.
Соцсетевой мусор и распад регистра
Соцсети особенно быстро развратили короткую фразу. Там автор уже не пишет, а бросает в предложение неотредактированные куски разговорного жаргона. «И многие делились со мной о том, что...» — это калька с английской конструкции share about. По-русски можно сказать: «многие рассказывали мне», «многие говорили мне о том, что», «многие делились со мной тем, что». «Выдать себе мысленную ачивку» — уже не переводческая ошибка, а симптом другой болезни: отказа от контроля над регистром. В разговоре, в посте, в шутке это возможно. В статье — почти всегда нет. То же с «выложить этот небольшой кусочек программы». Куда делись фрагмент, отрывок, короткий отрезок? Остались «кусочки». Чего? Пирога?
Выражение-паразит «по ходу» тоже показательно. В разговоре оно живо, хотя и отдаёт криминальным жаргоном, и его лучше даже в разговоре не злоупотреблять. Но в письменном тексте оно часто служит признаком лени: автор не строит мысль, а имитирует присутствие в разговоре. К этой же группе относится уродливая временная запись: «в конце 00-ых и в 10-ых». Это уже не стиль и не перевод, а чистое графическое и синтаксическое безразличие. По-русски либо «в конце нулевых и в десятые годы», либо «в конце 2000-х и в 2010-е».
Слова, которые звучат по-русски, но думают по-английски
Есть ещё один особый класс — слова, которые формально русские или уже освоенные, но в плохих текстах работают по английской модели. «Сооснователь» распространился под влиянием co-founder. Иногда это слово уже стало привычным, но в большинстве случаев по-русски лучше «соучредитель», если речь идёт о юридическом основании компании, или «один из основателей». «Я делал бизнес почти во всех индустриях» — ещё одна прямая англоязычная тень. По-русски не делают бизнес в индустриях. Можно работать почти во всех отраслях, запускать проекты в самых разных сферах, заниматься бизнесом в разных секторах экономики.
«Текущий президент» — типичная административно-переводная калька. Куда течёт президент? По-русски обычно хватает «нынешний президент» или просто имени. «Антивоенные россияне» — ещё одна формула, которая вроде бы понятна, но часто пахнет переводной схематичностью. Лучше сказать «россияне, выступающие против войны», иногда — «противники войны среди россиян». Это длиннее, но живее и точнее.
Когда рекорд важнее реальности
Медиа сегодня особенно любят фразы, в которых сначала поклоняются числу, а уже потом пытаются описать событие. «Новый рекорд числа преступлений», «исторический максимум», «полиция выгнала из дома исторический максимум домашних насильников» — всё это примеры статистической лексики, которая уничтожает человеческий язык. «Исторический максимум» сам по себе тяжёлый штамп, но хуже другое: текст перестаёт видеть действие и человека, а начинает видеть только рекорд. По-русски надо сначала назвать, что случилось и кто действовал: полиция в этом году чаще, чем когда-либо, выдворяла домашних насильников из общего жилья; число таких случаев стало рекордным.
Многие современные плохие тексты устроены так: сначала читателю подсовывают эмоцию, а факт откладывают на потом. «Швейцарская девушка оказалась в крайне неприятной ситуации из-за приобретения в онлайн-магазине игрушечного водяного пистолета». Что это значит? Её оштрафовали? Против неё завели дело? Товар задержали на таможне? Пока этого нет, перед нами не сообщение, а кликбейтный пузырь. Опять же — девушка: та же самая история, что и с вездесущим «мужчиной». То же с формулой «драматичная история», «крайне неприятная ситуация», «серьёзные проблемы», «масштабная техно-вечеринка». Автор каждый раз просит читателя заранее принять нужную эмоцию, вместо того чтобы сначала назвать факт. Это уже не язык журналистики, а язык ленты, которая живёт только за счёт мгновенного раздражителя.
Почему всё это не мелочь
Проблема всех этих формул не в том, что они просто некрасивые. Проблема в другом: они отучают грамотно писать. То есть сначала видеть, что именно произошло, кто действует, в каком статусе, с помощью какого механизма и с каким следствием, а уже потом строить и публиковать предложение. Соцсети приучили не думать ни о чём дольше восьми секунд. Машинный перевод приучил редакции, находящиеся «под давлением» и работающие «на фоне» «драматической» «ситуации», считать, что если слова русские, то текст уже русский. А между тем русский текст — это не набор русских слов. Это порядок действий, причин, ролей и смысловых акцентов, который должен быть построен заново внутри русского языка.
И что делать? Выход, в сущности, прост, но он требует дисциплины. Сначала надо понять, кто делает что, с кем, где, в каком статусе, по какой причине, с каким следствием. После этого большая часть сорных формул отваливается сама. «Мужчина» превращается в героя, жителя, подозреваемого, учителя или просто в имя. «Девушка» — в покупательницу, жительницу, женщину, фигурантку дела или тоже просто в имя. «На фоне» распадается на причинную связь или параллельное обстоятельство. «Противоречивая компания» становится компанией с сомнительной репутацией или объектом политического конфликта. «Заключить партнёрство» превращается в «договориться о сотрудничестве». «Сообщили о подозрениях» — в «предъявили обвинение». «Офицеры» — в «сотрудников полиции». «Военные» — там, где нужен точный статус, — в «военнослужащих». А предложения про минимумы и максимумы перестают строиться так, что непонятно, кто на ком стоит и кто с кого упал.
Это кажется скучной технической работой. Да, это она и есть. Но на самом деле это ещё и вопрос культуры письма и профессионализма. Язык вянет не только от цензуры и пропаганды. Он сохнет ещё и от лени, от готовности публиковать полуфабрикат и смысловую жижу лишь потому, что её и так поймут. Поймут — да. Но это вовсе не значит, что текст действительно написан грамотно.
_____________
Автор книги "Швейцария в деталях. История, политика, экономика, культура"